?

Log in

No account? Create an account

Играй, скрипач

На улице совсем худой скрипач,
Он кажется прозрачным, слабогрудым,
Почти не человек — бестелый плач,
Он бледный, он больной, он не отсюда.
Но музыка его летит, летит
И, поднимая на сердцах засовы,
Срывает шляпы прямо на гранит,
Поет за жизнь, за счастье и за совесть.
Идет толпа, идет по мостовым,
Идет вперед. В ней каждый прав и занят.
Идет, идет потопом мировым,
Идет, вливаясь в норы ушлых зданий.
Толпа глуха. Она всегда глуха.
Скрипач устал. Он с каждым звуком ниже,
Он тяжелеет, вниз течет к ногам,
К ботинкам и под ними — к грязной жиже.
И я в толпе иду. Я гад, я червь,
Но я кричу и верю, что не мимо:
Мы умерли! Озвучь нам нашу смерть!
Скрипач, ты слышишь? Ну, играй, родимый!

Аль Квотион

Чем оправдать

Чем оправдать мне эту жизнь? Как мне опеть ее, прославить?
Когда из каждого окна глазами маленькими боль
Глядит в меня. Глядит со мной. И ржавит, ржавит все при сплаве
Веков, эпох, наличных дней. Когда вокруг — юдоль и голь.
Когда мы звери. Да, мы звери. Мы плоть от плоти склочной стаи,
Мы чуем кровь, мы воем жалко, мы рвем своих, мы бред, мы вид.
Когда свернувшиеся души, спекаясь кровью, замыкаясь,
Ложатся смертностью влюбленных на все бессмертие любви.
Когда размазанная старость хрипит и тянет руки в юность,
Но юность спилась до депрессий и от вреда, и от добра.
Когда стихи не тянут к свету, а рвут все заспанные струны.
Чем оправдать смогу все это? Смогу ли чем-то оправдать?

Аль Квотион

На дороге

Вся жизнь как будто на дороге,
Я еду — весел, пьян и резв.
Ты знаешь, волка кормят ноги,
Меня же кормит синь небес.
Я еду к ним. И в этой пыли
Лишь гул мотора, визг колес
И скорость. Скорость — это крылья.
И счастье горькое до слез.
Все остановки на минутку,
Любовь быстра. Еще до двух
Я выхожу, ловлю попутку:
Вези, родимый, в синеву.
Водитель, поддержав беседу,
То вдавит газ, то тормознет.
И я когда-нибудь доеду,
И будет страшный поворот.
Но там, где смерть порвет все цепи,
Шепну душе, глотая дым:
Лети сквозь гарь, лети сквозь пепел,
Лети до синего. К своим.

Аль Квотион

Целым миром

Пойми, она мне стала многим.
Она почти что стала мной.
Той частью жизни, что от Бога,
Что на душе горит звездой,
Ведущей в бой, ведущей к счастью
На много лет, на много зим,
Той светлой и огромной частью,
С которой я неразделим.
Так пусть гремит во мне великим
Оркестром, пусть немеет зал:
Да здравствует ее улыбка!
Да здравствуют ее глаза!
Да здравствует ее трагичность,
Самоотдача в пустоту.
Я ей пою! Косноязычно,
Но как умею ей пою.
Нас не смущали сор и стирка,
Счета и прочие долги.
Ведь я ей был, пойми, всем миром.
И мир ее писал стихи.
Он был дурак, курил в окошко,
Не замечая ничего,
Но целовал босую ножку
И вел неспешный разговор.
Да здравствует ее нехитрость
И острота ее локтей!
Я был ей миром. Целым миром.
И мир ее был рядом с ней.

Аль Квотион

Будет время уходить

Будет время уходить, забирая то, что важно,
Разложить судьбу в пакеты, сохранив себе простое.
За спиной оставлю бой поэтический, бумажный.
Все оставлю: лесть и шум с пережилками злословий.
Но возьму с собой тебя. За горами, городами,
За спиной у всех эпох, за приметами предметов
Мы останемся вдвоем, сбросив все, что было нами -
Моя бывшая жена возле бывшего поэта.

Аль Квотион

Прости мне все

Прости мне все. И здесь давай простимся.
Прости мне грусть, прости мне ночь в груди,
Прости мне то, что не писал я в письмах.
Прости мне злость, поэзию прости.
Давай простимся. Просто не сложилось.
Тебе лететь, а мне смотреть в окно
И на душе баюкать все что было,
Когда вокруг на годы — никого.
Давай простимся. Не осталось слов нам,
Чтобы зашить рубашку общих дней.
Тебе лететь в основу и условность,
Мне оставаться, становясь взрослей.
Бывает, любишь до единства взгляда,
Бывает, вместе, но любовь мелка.
Бывает так, что говорить — не надо.
Бывает так, что нечего сказать.

Аль Квотион

Письмо тебе

Я пишу тебе письмо. Буквы. Смешные нелепые буквы с черными паучьими лапками. Слабые, беспомощные, они никогда не смогут вместить того, что я знаю, чувствую, проживаю о тебе. Того, что за моим окном теплый летний день. Да, замечательный, но без каких-либо примет жизни. Один из многих точно таких же дней, исчезающих в прошлом, не оставляющих следов в памяти, сливающихся друг с другом. А ты умеешь делать эти дни уникальными. Каждый из них. И пятница начинает вдруг головокружительно пахнуть сиренью, превращаясь в картину неизвестного гениального художника, а смешная круглая среда широко улыбается и лепит в небе целый зоопарк пухлых облачков. «Смотри, а это похоже на летящую птицу». Как простые, плоские, двумерные буквы могут вместить в себя твои руки на моих плечах? Горячие от солнца, почти невыносимые, но почему-то успокаивающие и очень значимые. Или пустую кухоньку в городской квартире, где каждый предмет хранит в себе твою тень, твои черты. Здесь ты стояла и смеялась, держа в руках вот эту маленькую чашечку. Здесь ты сидела и рассказывала мне про море, перебирая тонкими пальцами страницы книжки, что сейчас одиноко и забыто лежит на подоконнике. В этом самом кресле я смотрел в твои туманные глаза, жадно целуя губы. А сейчас кухонька пуста. Нет, я стою в ней возле окна, но она пуста, как пуст я сам. Как пуст и не сущ я — без тебя. Я пишу тебе письмо, я жду твоих шагов у двери, мне не хватает той жизни, которую не способны вместить слова, не хватает тебя. Впрочем, все это ты знаешь сама. Потому что именно ты, без слов, без жестов, просто стоя рядом, научила меня писать эти письма.

Аль Квотион

Это жизнь

Это жизнь.
Она пахнет нагревшейся пылью,
Она ловит губами печаль моих губ,
Пришивая к спине беспощадные крылья:
— Что ж ты встал, раз крылатый? Ну как же ты глуп.
Дурачок, улетай.
Я стою.
По колено в беспризорной траве.
И девчонка со мной.
И девчонка…
Она — это вечный, мгновенный
Отпечаток любви.
Я живу ей взапой,
Я пою ей взахлеб,
Я дышу ей до боли,
Я гуляю в разлив с ней по теплым степям,
По большим городам, по теньку колоколен.
Эта девочка верит так свято в меня,
Так светло, широко.
И мне хочется гладить
Пересвет летней жизни в ее волосах.
Это вечер.
И звезды, и песни цикады,
И ненужных мне крыльев ленивый размах.
Это счастье любить горячо, по-ночному,
Это мудрость понять дар и щедрость полей.
Это молодость.
Я убегаю из дома,
Покупая ей солнце за пару рублей.

Аль Квотион

Вот человек

Вот человек. Пока что дышит
И видит свет, и ждет друзей,
Чтобы бродить среди домишек,
Расти в обнимку на земле.
Он в искалеченном пространстве
Хотел построить свод небес
Для всех, пока не понял ясно,
Что действия важнее мест.
Он головой своей свинцовой
Склонился надо всем ночным,
И зарываясь мордой в совесть,
Прощает мир, прощаясь с ним.
Вот человек идет к забвенью,
Не в рай идет, идет он в хинь
И вечереет, и позднеет,
И пишет эти вот стихи.

Аль Квотион

В сером городе

Я стою в сером городе. Пахнет мышистой толпой,
Пахнет гарью, и, кажется, даже пространство обуглилось.
То ли мир исковеркан до слез, то ли я не такой,
Чтобы слиться, срастись со средой. Я стою словно пугало:
По карманам стихи, по глазам бьют огни, горячо
И безрадостно, словно бы радость вдруг стала постыдною.
Я стою в сером городе, я его с детства прочел,
Я его заучил наизусть, как закон, как доктрину.
Был ли счастлив я здесь? Все же был. Потому что муляж,
Так похожий на жизнь, только фон для души безвещественной.
Я стою в сером городе — скучный, невзрачный пейзаж.
Только он не помеха бессмертно любить свою женщину.

Аль Квотион