?

Log in

No account? Create an account

August 13th, 2015

Ты приносишь мне чай

Ты приносишь мне чай в черной кружке,
И с него начинается жизнь
Круговой безнадежной ловушкой,
По которой мне годы кружить.
Дом становится поездом в лето,
Уходящим в пути под откос.
Но не плачь, не ругайся, не сетуй,
Мы становимся стуком колес.
Время режет. Мы едем вслепую:
Только чай, только звон и жара.
И в вагончике мая, на стуле
Я играю с судьбой в дурака.
Проиграю стихи или солнце,
Проиграю порог или срок,
А судьба широко усмехнется:
«Из тебя никудышный игрок».
Ты приносишь мне чай. Но не надо
Отдавать мне свой мир и свой крест.
Ведь твоим, мне подаренным взглядом
Не смогу заплатить за проезд.

Аль Квотион

Вырастает в жизнь

Вырастает в жизнь, где все не так,
Вырастает в шалую бесхозность,
Вырастает в сжавшийся кулак -
Размахнись и бей, пока не поздно.
Вырастает в «суки, застрелю!»,
Вырастает в прихоть поглумиться,
Вырастает в кухню и петлю,
Вырастает в грязную больницу,
В духоту, в нежажду духа ни
Понимать, ни верить — до распада,
И по пояс голым уходить,
Где любви и жалости не надо.
Вырастает в «вон пошли!», взашей,
Вырастает в бисер самозванный,
Вырастает в новых алкашей,
Вырастает в новых наркоманов,
Вырастает в свалку и подвал,
Где от действий остается зверство,
Вырастает в горькие слова
Обделенное
любовью
детство.

Аль Квотион

Посторонний

Ты — посторонний.
Ты сторонник углов и стен, откуда глазом,
Намыленным небрежной скукой,
Следишь за страстною средой.
Ты не мешаешь слиться, сжиться, и рвоту лжи по нам размазать,
Ты отступаешь, шаг за шагом.
Ты — посторонний.
Ты — чужой.
Никто не брат.
И я — не близкий.
Не стой со мной, когда я в камни чужих невзгод ломился, плача,
Когда я скреб из них сердца.
Иди, иди, все мимо, мимо,
Ни от людей,
Ни между нами,
Нигде, нигде.
Ты — посторонний.
Ты без души и без лица.
Не стой со мной.
Уж лучше падать, чем ждать участия от тени.
Уж лучше падать в одиночку.
К чему я, в принципе, готов.
Уж лучше падать, понимаешь?
Чем быть одним из тех растений, что не мешают миру спиться.
Ты — наблюдатель.
Ты — никто.
Тебе не биться в эти стены, ломая руки от натуги,
И не молиться в каждом доме.
Ты — наблюдатель.
Ты — эстет.
Но помни, когда будет время любить до одури друг друга,
Ты так и будешь — посторонним.
Тебя и не было,
И нет.

Аль Квотион

Дом

Дом — это та же больница,
Мелкий искусственный свет.
Листьев мне хочется. Листья-
Это свобода. Их нет.
Большего, в общем, не надо.
Большее я отхотел.
Мы — это только остаток,
Жизнь — это только пример.
Мы или мир — только слово.
Сердце болит. И спина.
Дом — это все же основа,
Дом — это та же стена.
Мне ничего здесь не надо,
Я ничего не хочу:
Ни иллюзорную радость,
Ни бесполезных причуд,
Ни поцелуев за цену
Времени или добра.
Я упираюсь лбом в стену,
Я не хочу умирать.

Аль Квотион

Много стен ли вокруг

Много стен ли вокруг, скажи?
А стою без границ, без меры я.
Это смертную нашу жизнь
Обнимает стихов бессмертие.
Так и шел бы среди других -
То к любовницам, а то к пьяницам.
Но кончаются где-то стихи.
Они тоже, пойми, кончаются.
Нам с тобой — только пять минут
Поцелуев, желаний, вечера.
Пятилетним мальцом тяну
К тебе тонкие руки-веточки.
Ты останься со мной, обними,
А внизу очень мелким почерком:
Я тебе признаюсь не в любви,
Я тебе признаюсь в одиночестве.
Что ж, один? Так и быть, один.
Что ж, грядущее так грядущее.
Докурю и пора уходить.
И не стой, провожая. Простудишься.

Аль Квотион

Не будет ореола

Не будет ореола надо мной,
Я — в грязь лицом. И захлебнусь от грязи.
И кто-то скажет: «Вот, очередной
Упал. Несите гроб, тряпье и тазик.»
Обмоют, разоденут по гортань,
Отмоют, закидают сухоцветом.
Да как умыть с земли всю эту дрянь:
Воров и шлюх, бандитов и поэтов?
Мы братья, мы плоды сиротств и нужд.
Они со мной. А мне за счастье это
На поприще голодных голых душ
Быть дудочкой вопросов и ответов.
И пусть я пьян, и пусть я бестолков,
Но все же, разойдясь порой до крика,
На всю макулатуру мелких слов
Эпоха пишет музыку. Великую.

Аль Квотион

Мальчик идет по скверу

Мальчик идет по скверу.
Мальчик пишет стихи.
Мальчик спросил у жизни как пеленать слова.
Жизнь отвечала твердо, сбив ему кулаки.
Жизнь отвечала тихо, он только подпевал.
Гнал из души он сволочь, гнал из души раба,
Гнал из души он крепкий мышечный самогон.
Верил он глупым книгам, и целовал он баб,
Стоя у края бездны, весел и обнажен.
Дальше стихи взлетели, каркнули всем от крыш,
Люди их отловили, подали на обед.
— Крылышко дайте, ну же!
— Хочешь добавки? Ишь!
Здесь исчезает мальчик.
Мальчика больше нет.
Что остается?
Слово.
Слово имеет вес,
Слово имеет форму, глянец и глубину.
Люди идут и тащат что-то, как под арест.
— Что там несут?
— Да слово. Слово несут в гробу.

Аль Квотион

Мы становимся мельче

Мы становимся мельче и пасмурней, мы становимся злей и горбатей,
Мы лежим в прелом мусоре времени как на общей холодной кровати.
Я со всеми. Уставший, безрадостный. Собираю в себе по крупицам
Эти смертные, эти чумазые, эти все же любимые лица.
Пробираюсь душою за сущее, то ли пропасть за ним, то ли мост там,
Но ведет меня дальше поэзия, как слепого — по нотам, по звездам,
По морозным огням, по немыслимым. И в последней бессильной горячке
В эту ночь, в эту нищую, гордую темноту выйду я и заплачу.
Я помру на какой-нибудь улочке без молитвы и без покаяний.
В пьяной драке. Но все ж над разбитою головой не исчезнет сияние.

Аль Квотион

Как друга

Мы будем жить — в квартирке, в центре, у дороги,
Мы будем слушать, как проходит мимо время.
Что нам дано? Глаза да губы, лоб да ноги.
Что нам терять? Вокруг лишь ночь, лишь ночь и темень.
Весь век хвататься за протянутые руки,
Весь век тянуться до людей, прости их, Боже.
Мы ищем свет, мы шьем любовь — легко и юрко,
И мы в ночи, и мы одни, и мы похожи.
И мы в ночи. В ней, как всегда, измяв рассудок,
Закрыв глаза — большие, высохшие, рыбьи,
Подставит спину ангел. И я снова буду
Писать стихи на белых листьях, белых крыльях.
Мы будем жить. Не торопясь и не лукавя.
Мы проживем сценарий Бога-драматурга.
Мы будем жить в квартирке, в центре, на заставе.
И ты останешься любить меня. Как друга.

Аль Квотион

Ты расскажи потом

Ты расскажи потом что было. Ты не скрывай ни дел, ни слов.
Скажи, что сердце было жарким. Скажи, что разум был свинцов.
Скажи, что я любил бездарно, но окупил сполна в стихах.
Скажи, что рвался я в поэты. И что остался в дураках.
Скажи, что не бросали в бедах друзья. Стояли за спиной.
И если Бог бы встал у двери, то я б кричал — они со мной!
Скажи, что прожил бестолково, но не продался, не купил.
Скажи, что все же верил людям, пока хватало лет и сил.
Скажи про то, что я учился летать, но научился петь.
Скажи, что и меня любили на этой маленькой Земле.

Аль Квотион

Куда все уходит

Куда все уходит? Наверное, в память, куда же
Еще уходить в этом мире во времени строгом?
Уходит в нее теплота этих многоэтажек,
Куда я со школы бежал, костеря педагогов.
Уходит туда и деревня с ее облаками,
С лесной и озерной, по-летнему взнузданной жизнью.
Все — очередь в память.
Вы детство? Тогда я за Вами.
Уходит, уходит, становится образом, тишью.
Уходит весь мир. Все стихи, поцелуи и драки,
И женщина, что мне была всех родней и дороже.
Все в память уходит, живет в ее свете и мраке.
И хочется верить, что я в чьей-то памяти тоже.

Аль Квотион

Ты слышишь, время

Ты слышишь, Время? Я с тобой согласен.
Мы все не те, кем родились вчера.
Как будто то, что было раньше ясень -
Теперь костер, горящая листва.
Как будто все, все в мире без опоры,
А значит толк от жизни невелик.
Еще: ты знаешь, почему люблю я город?
На фоне камня мы — лишь краткий миг.
Да, эти мысли — тупики, убийцы,
Мы с ними — рожь в сезон большой косьбы.
Но эта горечь не дает забыться,
И что важнее — не дает забыть
Стоящих рядом или тех далеких.
Да, незнакомых, но ведь не чужих.
В любой тоске есть радости истоки,
И в каждой смерти — лейтмотивом жизнь.
Ты слышишь, Время? Я согласен с игом
Твоих секунд, твоих скупых идей.
Но забирая жизнь по дню, по мигу,
Дай мне слова, чтобы сказать о ней.

Аль Квотион

Бежать бы прочь

Бежать бы прочь, туда, где руки теплые
И пахнут солнцем, солнцем и травой,
Где не задавят новости ли, толпы ли.
Бежать бы прочь до крайней, краевой
Свободы жить и видеть в этом мареве
Ее лицо, так схожее с моим,
Сквозь гарь и бой вдруг ставшее как заповедь.
Сквозь хмарь и боль мне ставшее родным.
И милосердие ее, ее прощение,
И черных глаз тревожную тоску
Былых потерь? Смертей? Разлук? Ущерба ли?
Бежать бы к ней по шаткому мостку.
А добежав, лицом в ее молчание
Уткнуться, в руки, в светлый их недуг,
И повторять молитвой, заклинанием:
Я не могу так больше,
Тоже не могу…

Аль Квотион

Лишний

Да отчего же я здесь лишний?
Родился что ли я таким?
Стою, уперся лбом в эпоху — и нелюдим, и нелюбим.
И все вокруг:
«Не лезь руками!»
И всюду ругань, чертов смех.
Как будто пришлый и незваный, как будто я не человек.
Да вы постойте, не гоните, я мог бы чем-нибудь помочь.
Но гонят дальше.
Гонят дальше…
Во всех глазах мелькает: «Прочь».
Во всех глазах живет и дышит стена размером с небеса.
Постойте, дайте, не гоните.
Вздыхают:
«Шел бы, мальчик, сам».
И я иду. Почти по краю.
И я несу в руках цветы
Последних нот, последних песен.
Сполна избит, уже забыт.
Чтоб стать словами двух прохожих, курящих между гаражей:
«Вон, глянь, в кустах. Упал ли? Спился?»
«Да вроде, помер он уже».

Аль Квотион

Давай поссоримся

Давай поссоримся? И больше — разбежимся
По рукавам текущих дел, по всей смирительной
Рубашке века. Говоришь, что стал чужим я?
Но знаешь, все в нас, как и прежде, относительно.
Давай поссоримся. Я выйду в эту раннюю
Переосмысленность твоих сражений с временем,
Пройду весь мир, пройду болотами, полянами,
Дойду пешком я до зимы, дойду до севера.
И, может, лучше будет, если там останусь я
Таким как был — немного злым, слегка рассеянным.
А ты бледнее станешь — мраморная статуя,
И ты мудрее станешь — тишина за стенами.
Уж лучше ссориться, чем биться в эти лысые
Глухие окна неизменной непричастности.
Ты станешь спиртом, я в тебе рассыплюсь искрами,
И мы сгорим, но все сожжем до голой ясности.
Я небо-дом жилой из мыслей-этажей скую,
Смешаю грязь в себе со светом, не побрезгую,
На полузаспанную логику житейскую
Отвечу яростным безумием поэзии.

Аль Квотион

От руки

Я бы мог расписать твою душу
Заголовками прожитых дней,
Чтобы в темных земных комнатушках
Она ярче светила, сильней.
Чтобы будущность стала каркасом,
Чтобы было ее — про запас,
Чтобы там оказались прекрасны
Те пути, что пугают сейчас.
Чтобы проще жилось, как в пасьянсе -
Карта к карте, без слов и обид.
Если хочешь уйти — не прощайся,
Если хочешь остаться — люби.
Чтобы ты не боялась — не брошу,
Чтобы петь без врожденной вражды
И смириться не только с хорошим,
Но со всем, что досталось за жизнь.
Чтобы встать рано утром, одеться
И себя полюбить как других.
Я бы мог расписать твое сердце,
Но давно не пишу от руки.

Аль Квотион

В сером городе

Я стою в сером городе. Пахнет мышистой толпой,
Пахнет гарью, и, кажется, даже пространство обуглилось.
То ли мир исковеркан до слез, то ли я не такой,
Чтобы слиться, срастись со средой. Я стою словно пугало:
По карманам стихи, по глазам бьют огни, горячо
И безрадостно, словно бы радость вдруг стала постыдною.
Я стою в сером городе, я его с детства прочел,
Я его заучил наизусть, как закон, как доктрину.
Был ли счастлив я здесь? Все же был. Потому что муляж,
Так похожий на жизнь, только фон для души безвещественной.
Я стою в сером городе — скучный, невзрачный пейзаж.
Только он не помеха бессмертно любить свою женщину.

Аль Квотион

Вот человек

Вот человек. Пока что дышит
И видит свет, и ждет друзей,
Чтобы бродить среди домишек,
Расти в обнимку на земле.
Он в искалеченном пространстве
Хотел построить свод небес
Для всех, пока не понял ясно,
Что действия важнее мест.
Он головой своей свинцовой
Склонился надо всем ночным,
И зарываясь мордой в совесть,
Прощает мир, прощаясь с ним.
Вот человек идет к забвенью,
Не в рай идет, идет он в хинь
И вечереет, и позднеет,
И пишет эти вот стихи.

Аль Квотион

Это жизнь

Это жизнь.
Она пахнет нагревшейся пылью,
Она ловит губами печаль моих губ,
Пришивая к спине беспощадные крылья:
— Что ж ты встал, раз крылатый? Ну как же ты глуп.
Дурачок, улетай.
Я стою.
По колено в беспризорной траве.
И девчонка со мной.
И девчонка…
Она — это вечный, мгновенный
Отпечаток любви.
Я живу ей взапой,
Я пою ей взахлеб,
Я дышу ей до боли,
Я гуляю в разлив с ней по теплым степям,
По большим городам, по теньку колоколен.
Эта девочка верит так свято в меня,
Так светло, широко.
И мне хочется гладить
Пересвет летней жизни в ее волосах.
Это вечер.
И звезды, и песни цикады,
И ненужных мне крыльев ленивый размах.
Это счастье любить горячо, по-ночному,
Это мудрость понять дар и щедрость полей.
Это молодость.
Я убегаю из дома,
Покупая ей солнце за пару рублей.

Аль Квотион

Письмо тебе

Я пишу тебе письмо. Буквы. Смешные нелепые буквы с черными паучьими лапками. Слабые, беспомощные, они никогда не смогут вместить того, что я знаю, чувствую, проживаю о тебе. Того, что за моим окном теплый летний день. Да, замечательный, но без каких-либо примет жизни. Один из многих точно таких же дней, исчезающих в прошлом, не оставляющих следов в памяти, сливающихся друг с другом. А ты умеешь делать эти дни уникальными. Каждый из них. И пятница начинает вдруг головокружительно пахнуть сиренью, превращаясь в картину неизвестного гениального художника, а смешная круглая среда широко улыбается и лепит в небе целый зоопарк пухлых облачков. «Смотри, а это похоже на летящую птицу». Как простые, плоские, двумерные буквы могут вместить в себя твои руки на моих плечах? Горячие от солнца, почти невыносимые, но почему-то успокаивающие и очень значимые. Или пустую кухоньку в городской квартире, где каждый предмет хранит в себе твою тень, твои черты. Здесь ты стояла и смеялась, держа в руках вот эту маленькую чашечку. Здесь ты сидела и рассказывала мне про море, перебирая тонкими пальцами страницы книжки, что сейчас одиноко и забыто лежит на подоконнике. В этом самом кресле я смотрел в твои туманные глаза, жадно целуя губы. А сейчас кухонька пуста. Нет, я стою в ней возле окна, но она пуста, как пуст я сам. Как пуст и не сущ я — без тебя. Я пишу тебе письмо, я жду твоих шагов у двери, мне не хватает той жизни, которую не способны вместить слова, не хватает тебя. Впрочем, все это ты знаешь сама. Потому что именно ты, без слов, без жестов, просто стоя рядом, научила меня писать эти письма.

Аль Квотион

Прости мне все

Прости мне все. И здесь давай простимся.
Прости мне грусть, прости мне ночь в груди,
Прости мне то, что не писал я в письмах.
Прости мне злость, поэзию прости.
Давай простимся. Просто не сложилось.
Тебе лететь, а мне смотреть в окно
И на душе баюкать все что было,
Когда вокруг на годы — никого.
Давай простимся. Не осталось слов нам,
Чтобы зашить рубашку общих дней.
Тебе лететь в основу и условность,
Мне оставаться, становясь взрослей.
Бывает, любишь до единства взгляда,
Бывает, вместе, но любовь мелка.
Бывает так, что говорить — не надо.
Бывает так, что нечего сказать.

Аль Квотион

Будет время уходить

Будет время уходить, забирая то, что важно,
Разложить судьбу в пакеты, сохранив себе простое.
За спиной оставлю бой поэтический, бумажный.
Все оставлю: лесть и шум с пережилками злословий.
Но возьму с собой тебя. За горами, городами,
За спиной у всех эпох, за приметами предметов
Мы останемся вдвоем, сбросив все, что было нами -
Моя бывшая жена возле бывшего поэта.

Аль Квотион

Целым миром

Пойми, она мне стала многим.
Она почти что стала мной.
Той частью жизни, что от Бога,
Что на душе горит звездой,
Ведущей в бой, ведущей к счастью
На много лет, на много зим,
Той светлой и огромной частью,
С которой я неразделим.
Так пусть гремит во мне великим
Оркестром, пусть немеет зал:
Да здравствует ее улыбка!
Да здравствуют ее глаза!
Да здравствует ее трагичность,
Самоотдача в пустоту.
Я ей пою! Косноязычно,
Но как умею ей пою.
Нас не смущали сор и стирка,
Счета и прочие долги.
Ведь я ей был, пойми, всем миром.
И мир ее писал стихи.
Он был дурак, курил в окошко,
Не замечая ничего,
Но целовал босую ножку
И вел неспешный разговор.
Да здравствует ее нехитрость
И острота ее локтей!
Я был ей миром. Целым миром.
И мир ее был рядом с ней.

Аль Квотион

На дороге

Вся жизнь как будто на дороге,
Я еду — весел, пьян и резв.
Ты знаешь, волка кормят ноги,
Меня же кормит синь небес.
Я еду к ним. И в этой пыли
Лишь гул мотора, визг колес
И скорость. Скорость — это крылья.
И счастье горькое до слез.
Все остановки на минутку,
Любовь быстра. Еще до двух
Я выхожу, ловлю попутку:
Вези, родимый, в синеву.
Водитель, поддержав беседу,
То вдавит газ, то тормознет.
И я когда-нибудь доеду,
И будет страшный поворот.
Но там, где смерть порвет все цепи,
Шепну душе, глотая дым:
Лети сквозь гарь, лети сквозь пепел,
Лети до синего. К своим.

Аль Квотион

Чем оправдать

Чем оправдать мне эту жизнь? Как мне опеть ее, прославить?
Когда из каждого окна глазами маленькими боль
Глядит в меня. Глядит со мной. И ржавит, ржавит все при сплаве
Веков, эпох, наличных дней. Когда вокруг — юдоль и голь.
Когда мы звери. Да, мы звери. Мы плоть от плоти склочной стаи,
Мы чуем кровь, мы воем жалко, мы рвем своих, мы бред, мы вид.
Когда свернувшиеся души, спекаясь кровью, замыкаясь,
Ложатся смертностью влюбленных на все бессмертие любви.
Когда размазанная старость хрипит и тянет руки в юность,
Но юность спилась до депрессий и от вреда, и от добра.
Когда стихи не тянут к свету, а рвут все заспанные струны.
Чем оправдать смогу все это? Смогу ли чем-то оправдать?

Аль Квотион

Играй, скрипач

На улице совсем худой скрипач,
Он кажется прозрачным, слабогрудым,
Почти не человек — бестелый плач,
Он бледный, он больной, он не отсюда.
Но музыка его летит, летит
И, поднимая на сердцах засовы,
Срывает шляпы прямо на гранит,
Поет за жизнь, за счастье и за совесть.
Идет толпа, идет по мостовым,
Идет вперед. В ней каждый прав и занят.
Идет, идет потопом мировым,
Идет, вливаясь в норы ушлых зданий.
Толпа глуха. Она всегда глуха.
Скрипач устал. Он с каждым звуком ниже,
Он тяжелеет, вниз течет к ногам,
К ботинкам и под ними — к грязной жиже.
И я в толпе иду. Я гад, я червь,
Но я кричу и верю, что не мимо:
Мы умерли! Озвучь нам нашу смерть!
Скрипач, ты слышишь? Ну, играй, родимый!

Аль Квотион

Profile

kvotion
Аль Квотион

Latest Month

August 2015
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Powered by LiveJournal.com