Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Играй, скрипач

На улице совсем худой скрипач,
Он кажется прозрачным, слабогрудым,
Почти не человек — бестелый плач,
Он бледный, он больной, он не отсюда.
Но музыка его летит, летит
И, поднимая на сердцах засовы,
Срывает шляпы прямо на гранит,
Поет за жизнь, за счастье и за совесть.
Идет толпа, идет по мостовым,
Идет вперед. В ней каждый прав и занят.
Идет, идет потопом мировым,
Идет, вливаясь в норы ушлых зданий.
Толпа глуха. Она всегда глуха.
Скрипач устал. Он с каждым звуком ниже,
Он тяжелеет, вниз течет к ногам,
К ботинкам и под ними — к грязной жиже.
И я в толпе иду. Я гад, я червь,
Но я кричу и верю, что не мимо:
Мы умерли! Озвучь нам нашу смерть!
Скрипач, ты слышишь? Ну, играй, родимый!

Аль Квотион

Целым миром

Пойми, она мне стала многим.
Она почти что стала мной.
Той частью жизни, что от Бога,
Что на душе горит звездой,
Ведущей в бой, ведущей к счастью
На много лет, на много зим,
Той светлой и огромной частью,
С которой я неразделим.
Так пусть гремит во мне великим
Оркестром, пусть немеет зал:
Да здравствует ее улыбка!
Да здравствуют ее глаза!
Да здравствует ее трагичность,
Самоотдача в пустоту.
Я ей пою! Косноязычно,
Но как умею ей пою.
Нас не смущали сор и стирка,
Счета и прочие долги.
Ведь я ей был, пойми, всем миром.
И мир ее писал стихи.
Он был дурак, курил в окошко,
Не замечая ничего,
Но целовал босую ножку
И вел неспешный разговор.
Да здравствует ее нехитрость
И острота ее локтей!
Я был ей миром. Целым миром.
И мир ее был рядом с ней.

Аль Квотион

Это жизнь

Это жизнь.
Она пахнет нагревшейся пылью,
Она ловит губами печаль моих губ,
Пришивая к спине беспощадные крылья:
— Что ж ты встал, раз крылатый? Ну как же ты глуп.
Дурачок, улетай.
Я стою.
По колено в беспризорной траве.
И девчонка со мной.
И девчонка…
Она — это вечный, мгновенный
Отпечаток любви.
Я живу ей взапой,
Я пою ей взахлеб,
Я дышу ей до боли,
Я гуляю в разлив с ней по теплым степям,
По большим городам, по теньку колоколен.
Эта девочка верит так свято в меня,
Так светло, широко.
И мне хочется гладить
Пересвет летней жизни в ее волосах.
Это вечер.
И звезды, и песни цикады,
И ненужных мне крыльев ленивый размах.
Это счастье любить горячо, по-ночному,
Это мудрость понять дар и щедрость полей.
Это молодость.
Я убегаю из дома,
Покупая ей солнце за пару рублей.

Аль Квотион

Я спою тебе песню

Я спою тебе песню, девочка,
Как зимовья глухую зыбь
Разменяет апрель на мелочь. Как
Зазвенят пятаки грозы.
Как менялась земля застылая,
Как любил я ее девиц,
Как спадало с людей бескрылие
Под весенние взгляды птиц.
Как ложились в глаза пшеничные
Голубые молитвы слез.
То ли свечкой я, то ли спичкой был,
То ли солнце в кармане нес.
И как было на свете чисто нам,
Как был свет этот нам велик,
Как сходила с престола истина
В смертных строк вековой черновик.
И как будет рождаться саженец
Новых песен под новый ритм,
Лишь стряхнет май с рубашки глаженой
Прямо в сердце мне ворох рифм.
Небеса поцелуют в темечко,
Горячо, горячо, светло!
Я принес тебе Бога, девочка
В рваной сумке своих стихов.

Аль Квотион

К черту боль

А знаешь.. К черту эту боль,
Тоску, печаль и листопады,
Скулеж ленивых недовольств,
Здесь павших столько — негде падать.
А ты пока что жив, растрепан,
Бинтуешь слов своих разрез.
Давай по миру автостопом?
Давай смотреть в глаза небес?
Ты пахнешь страстью и обидой,
Ты новый мир, ты ранний джаз.
Сотри огонь с лица. Ты видишь?
За нами солнце. Солнце в нас.
Вставай. Иди. Пинай инертность,
Дыши, пока хватает сил.
Еще люби. Люби бессмертно,
Люби, как раньше не любил.
Ну сколько там — пешком до рая?
Верст пять по чахлому вранью.
Давай под музыку, по краю,
Давай станцуем на краю.
Душа — единственный твой пропуск
Из мира взяток и простуд.
Шагай, шагай в любую пропасть.
А крылья… Крылья отрастут.
Не веришь мне — спроси у Бога,
Взломай вселенскую консоль.
Возьми гитару и в дорогу.
И знаешь, к черту эту боль.

Аль Квотион

Она

Она все впитывает кожей тайну света,
Соприкасаясь до озноба с тишиной,
И в форме каждого случайного предмета,
Ей вновь мерещатся созвездья под водой.
И я люблю ее за то, что она слышит
В сонатах Моцарта поэзию витрин,
Она в Воронеже гуляет по Парижу,
И созидает в своем сердце лабиринт,
Где минотавр говорит словами Канта,
А Ариадна... Ее не было и нет.
И нет ни выхода, ни выбора, ни карты,
И нет желания найти во всем ответ.
Я ей рассказываю сказки об эпохе
Связавших небо и гудящих проводов,
Я на плече ее пишу свои итоги
И расписание фантомных поездов.
Я ей любуюсь, как любуются картиной,
Как смотрят статуям в холодный мрамор глаз,
И собираю по фрагментам воедино,
Все, что я знаю, все, что связывает нас.
Но что такое эти губы, эти руки,
Что я так трепетно и нежно целовал?
Всего одно воспоминание старухи,
Которой станет она, двигаясь в финал.
Тянусь к ней духом, мы пойдем, конечно, вместе
По неизбежному пунктиру всех дорог,
И как в плохой, но почему-то модной песне
Она с улыбкой мне шепнет: "Храни нас Бог".

Аль Квотион

Аллегория человека

В моей жизни люди со временем превращаются в аллегории. Это неизбежный процесс, своего рода идентификация множественности и разнообразия душ. По сути, каждый человек в нашей жизни - незнакомец, потому что сегодня он уже не тот, каким был вчера. И все наше знание его личности сводится к шкатулке памяти о нем, из которой мы выборочно достаем случайные черты и вьем из них свой собственный образ человека. У нас всегда есть только образ, сотканный из тех или иных событий, слов, дел, но узнать человека настоящего, всего в сумме - это значит стать им. И других вариантов не предусмотрено. И поэтому мы так не редко одиноки даже в кругу близких, они не знают - нас, они знают только собственный взгляд на нас, который так далек... Мои образы людей превращаются в аллегории. Меня спрашивают: а ты помнишь Мишку? А я вижу гриф гитары, прислоненный к стене, он был одержим музыкой. Я вижу серую легкую куртку на вешалке, забытую у меня дома после невменяемой ночи песен, которую соседи еще долго припоминали мне недобрым словом. И ассоциация, в которую он превратился в моей памяти. Мишка был неисправимым бабником, но бабником-аскетом, он собирал вокруг себя невозможное количество женщин, чтобы после этого гордо уходить в музыку и иметь возможность их снисходительно игнорировать. Такими по его мнению должны были быть все люди творчества. И его серенькая тоненькая курточка, которую он регулярно забывал у меня, всегда была обильно надушена для его поклонниц, а когда он забирал ее, этот запах еще долго стоял в моей комнате. Мишка - приторный запах парфюма в лучах солнечного света, бьющего в окно, под аккомпанемент первых аккордов. И все, ни лица, ни голоса, ничего. А ты... Ты будешь смеяться, но когда я смотрю на тебя, у меня начинает чесаться нос. Это тоже аллегория. Ты - это неловкие объятия, голова, уткнувшаяся в теплую грудь, это вечер с погашенным светом и очередное кино, и мы очень очень близко, ты - это ночь и неторопливые поцелуи, медленно превращающиеся в беспредел секса, который бывает только тогда, когда партнерам уже нечего скрывать, когда они знают друг друга досконально, когда способны угадывать наперед любое движение головы или взмах руки. И всегда - растрепавшиеся волосы, за которыми уже не нужно следить, потому что мы дома и никого больше нет, и у нас есть более интересные занятия, чем поддержка социальной эстетики. И волосы рассыпаются и щекочут кожу, падают на лицо... Я знаю, что когда я буду смотреть на тебя, я буду смешно морщить нос и пытаться его незаметно почесать. А ты, только ты, будешь это замечать и понимающе заговорчески улыбаться. Ведь восприятие человека - это образ. И разница отношений в том, останется ли он только твоим или молчаливым союзом ты сможешь разделить его с кем-то еще.

(с) Аль Квотион

Скажи мне здравствуй

Скажи мне здравствуй. Просто так, без рассуждений.
Ворвись в мой мир, заполни светом тишину.
Сложи осколки самых радостных мгновений
В одну любовь, одну совместную судьбу.
Наполни смехом полусумрак коридоров,
Заштопай музыкой две слипшихся души,
Укутай теплым полноводьем разговоров
Тревогу сердца и рассудка витражи.
Запри на осень в жизнь распахнутые двери,
На эту яркую безумную листву.
И я тебе, конечно же, поверю,
И я тебя, конечно же, пойму.



Скажи мне здравствуй, первым оттиском уюта,
Вложи мне в руку свое тонкое запястье
И я спрошу, еще боясь поверить в чудо:
- А как зовут тебя, малыш?
- Да просто, Счастье.


- Ну здравствуй, мальчик. Ты ведь ждал меня?
- Конечно.
Садись к столу, уже заварен чай с жасмином.
Ты здесь надолго?
- На мгновение. На вечность.
А ты все тот же, любишь небо и рябину.
- И ты все то же. Я узнал тебя по взгляду.
Ты расскажи, где ты летало, как ты пело,
Кому дарило зной, наполненный прохладой,
Кого учило тайным откровеньям тела...
Хотя, не стоит. Оставайся.
- Я останусь.
И мы с тобой еще раскрасим эту осень,
Мы встретим вместе и детей своих, и старость.
И вместе выпорхнем в сияющую просинь.
- А я люблю тебя. Любил все это время.
Искал везде, везде, все всматривался в лица,
Не выпускал из рук своих ни кисть, ни стремя,
И как сигнал, оставил розу я в петлице.
Тебе смешно? Как хороша твоя улыбка...
- Тогда оставь и сбереги ее в дороге.
Ты слышишь? Где-то там нам плачет скрипка...
- Ну здравствуй, Счастье. Я так ждал тебя. Так долго...

(с) Аль Квотион