Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Письмо тебе

Я пишу тебе письмо. Буквы. Смешные нелепые буквы с черными паучьими лапками. Слабые, беспомощные, они никогда не смогут вместить того, что я знаю, чувствую, проживаю о тебе. Того, что за моим окном теплый летний день. Да, замечательный, но без каких-либо примет жизни. Один из многих точно таких же дней, исчезающих в прошлом, не оставляющих следов в памяти, сливающихся друг с другом. А ты умеешь делать эти дни уникальными. Каждый из них. И пятница начинает вдруг головокружительно пахнуть сиренью, превращаясь в картину неизвестного гениального художника, а смешная круглая среда широко улыбается и лепит в небе целый зоопарк пухлых облачков. «Смотри, а это похоже на летящую птицу». Как простые, плоские, двумерные буквы могут вместить в себя твои руки на моих плечах? Горячие от солнца, почти невыносимые, но почему-то успокаивающие и очень значимые. Или пустую кухоньку в городской квартире, где каждый предмет хранит в себе твою тень, твои черты. Здесь ты стояла и смеялась, держа в руках вот эту маленькую чашечку. Здесь ты сидела и рассказывала мне про море, перебирая тонкими пальцами страницы книжки, что сейчас одиноко и забыто лежит на подоконнике. В этом самом кресле я смотрел в твои туманные глаза, жадно целуя губы. А сейчас кухонька пуста. Нет, я стою в ней возле окна, но она пуста, как пуст я сам. Как пуст и не сущ я — без тебя. Я пишу тебе письмо, я жду твоих шагов у двери, мне не хватает той жизни, которую не способны вместить слова, не хватает тебя. Впрочем, все это ты знаешь сама. Потому что именно ты, без слов, без жестов, просто стоя рядом, научила меня писать эти письма.

Аль Квотион

История о любви — Проза — Аль Квотион

Я расскажу тебе историю о любви. Сначала я упал. Из дождящей не по сезону зимы, из холодного черного неба, грудью, лицом упал в жаркое, пыльное, душное, грязное лето. Фыркнул, вычихнул последнюю январскую простуду и огляделся. Неужели это люди? Да нет, показалось, конечно же, птицы. И язык у них такой же звеняще птичий, шумный, быстрый, гортанно-гласный. То ли птицы галдят, то ли звучит какой-то неизвестный музыкальный инструмент. А потом я увидел море. И когда солнце почти эротично облизывало стыдливо кутающиеся в туман горы, я шагнул в воду. Знаешь, а море было не синим, как я думал. Оно оказалось беспредельно золотым, каким-то невыносимо единым с каждой волной, словно бы вся земля вдруг оделась в роскошный подвенечный наряд. Оно сияло тысячей драгоценных камней отраженного света, оно звучало. Понимаешь? Звучало. Почти пело. И странные люди-птицы стояли на берегу, заворожено смотрели в этот сверкающий покров и пели вместе с ним. Не касаясь воды, на самой кромке темного берега, словно бы перед ними святыня, словно бы перед ними что-то живое, дышащее перекатом волн, подмигивающее лукаво случайными бликами. И стоя по колено в этом мягком золоте, я вдруг понял, что у сказок тоже есть запах. Он сладко-мокрый, солено-пряный, солнечно-песочный, глубинно-теплый, он неописуемый и незабываемый. Люди-птицы смотрели в море, отдавая дань древнему искусству созерцания красоты. Они смотрели в море и они смотрели на камни. А я не умел смотреть так, как они. Потому что, глядя на камень, я, конечно, смогу описать увиденное так, что ты вместе со мной почти увидишь его нагретый солнцем бок и отражение лучей в мельчайших вкраплениях кристалликов в его шершавой, обтесанной солеными волнами поверхности, ты почти почувствуешь скрип черного песка под ногами, там, где тень от этого камня становится на закате длинной и почти непрозрачной, ты различишь попавшие на него брызги воды и почувствуешь странную уверенность, опершись лопатками в вековой костяк реальности, но я увижу и опишу только камень. А они, глядя на камни, видят легенду о журавлях. Они пишут на них строки стихов и имена вещей и событий, превращая обычные камни в свои святыни. Они прячутся под разноцветными зонтами от неистового солнечного дождя и закрывают лица, чтобы сохранить белизну кожи. Они поют. Каждое утро, каждый вечер тягучий островной воздух наполняется волшебными звуками отдаленного пения в унисон, пронизывая маленький мир чувством бесконечного единения друг с другом. Они танцуют. Так же, сбившись в стаи разноцветных птиц. И танец этот больше всего напоминает какую-то необъяснимую, прекрасную в своем совершенстве молитву чужим птичьим богам. Они умеют ходить, не касаясь земли, почти летая, и превращают все земные дороги в бесконечные лестницы к небу и невообразимые мосты, свитые из тонких веревок, дрожащие тонкими паутинками при каждом порыве ветра, каждом тяжелом шаге человека. Они дышат красотой, создавая ее вокруг, выискивая в лицах, воспевая в каждой своей легенде. Но красоту внешнюю, легкую, поверхностную, вскрывая которую, они ищут и возвышают уже мудрость. Так и летают шумными поющими стаями между красотой, мудростью и долголетием, возведенным в культ. А еще они не умеют носить масок. Тех самых, свойственных нам, масок притворства, фиктивных чувств и двуликости. Они плохие актеры, они играют из рук вон плохо, но когда им смешно — они смеются искреннее, бесцеремонно и от души, не стягивая мимолетный порыв навязанным нашему миру этикетом. Они держат свои двери открытыми нараспашку, словно бы им неведом страх, привычный нам: страх кражи, насилия, страх чужих людей с недобрыми мыслями. Они живут в своем птичьем мире, не зная, что где-то есть другие люди, они подлетали ко мне, садились у ног и долго щебетали о чем-то своем, я разводил руками, а они все никак не могли понять, неужели есть в этом мире человек, не знающий их певучего птичьего языка. Смотрели удивленно, пожимали плечами и продолжали щебетать. Конечно же, нет таких людей. Ведь на языке птиц говорят даже великие драконы. Они едят сладкое мясо и клубнику с перцем. Они не такие, как мы. Здесь всегда туман. Иногда в его дымке теряются черты ближайших зданий, иногда он становится почти прозрачным, но не исчезает никогда. Словно бы море действительно живое и пытается согреть теплым облаком дыхания остров, по-старчески скрипящий песок, укутанные шалью лесов горы. А люди-птицы стремятся в этом вечном мареве в неизбежность и пишут горячие алые иероглифы на золотом тростнике.

Я стоял в теплом море, чувствуя, как волны приносят к ногам удивительные в своем разнообразии ракушки, как медленно и настойчиво вода вымывает песок из-под ступней, словно бы сама стихия хочет забрать, слизнуть в свое чрево маленького человека, крупинку, неуверенно застывшую посреди невыносимого простора океана. Я стоял и улыбался шебуршащим на берегу крабикам размером с монету. Я стоял по колено в золотом море, солнце беспощадно сжигало плечи, а я все смотрел и смотрел в этот диковинный мир, на этих удивительных птиц, и не мог насмотреться. А потом я вернулся. Словно бы проснулся после долгого, яркого и счастливого сна. И вернуться назад оказалось куда сложнее, чем остаться в волшебном царстве птиц навсегда. Вот и вся история. Ты спросишь, где же тут любовь? А ты присмотрись внимательнее. Она везде.


История о любви — Проза — Аль Квотион

Набросок птицы

Сколько я себя помню, я всегда рисовал птиц. Мимоходом, задумавшись о чем-то своем, разговаривая по телефону или слушая лекцию в университете, я неосознанно выводил на подвернувшихся под руку клочках бумаги силуэт крыльев, штриховал формы перьев, намечал маленькие хрупкие тельца. Когда я писал стихи или письма, все они заканчивались наброском на полях. Наброском птицы. Прошло время, но я мало изменился, я все так же рассеяно смотрю в небо, улыбаюсь невпопад, обществу людей предпочитаю досуг в млечном ночном озере, впитавшем свет звезд, или шепот осеннего леса, падающего под ноги зачатками вдохновения. И все так же, уходя в себя, я продолжаю рисовать птиц... И иногда, заглядывая в зеркало, я замечаю, что сам - не больше, чем неудачный набросок птицы, написанный рукой неизвестного мастера на скомканном клочке случайной реальности.
(с) Аль Квотион
оое